Понятие стратегической культуры изначально ассоциировалось с национальными традициями, ценностями, взглядами, образцами поведения, привычками, символами, достижениями и конкретными способами адаптации к окружающей среде и решению проблем, связанных с угрозой или применением силы. Как один из основных элементов политики, стратегическая культура отражает фундаментальные потребности государства в безопасности. Она представляет собой организационное поле, внутри которого генерирование идей в форме интеллектуального экспериментирования и рефлексивное осмысление идеологических практик могут рассматриваться как единый дискурсивный процесс, оказывающий мощное воздействие на политическое сознание. Западные исследования стратегической культуры прошли три стадии развития. Первое поколение конца 1970 — начала 1980-х гг. состояло из советологов и специалистов в области политики безопасности, не испытывавших никаких теоретических амбиций. Второе поколение, появившееся в середине 1980-х гг., также сосредоточилось на сверхдержавах, но в своих рассуждениях ориентировалось преимущественно на грамшианскую перспективу. Представители третьего поколения с начала 1990-х гг. стремились изучать роль стратегических и организационных культурных норм в стратегическом выборе, одновременно пытаясь оценивать и объяснять новые подходы, которые не вписывались в доминирующие неореали стические объяснения (А.А. Джонстон). Стратегическая культура, постепенно утверждая свой статус в международной политической теории, в основном рассматривалась как эквивалент ценностей, моделей поведения или системы символов. В теоретическом и методологическом плане наибольшего внимания заслуживает острая дискуссия между К. Греем и А. Джонстоном об исходных принципах, на основе которых  определение стратегической культуры может считаться объективным и непротиворечивым. Как полагает К. Грей, основная причина аберраций А. Джонстона состоит в том, что он пытался отделить идеи от поведения. Напротив, стратегическую культуру следует рассматривать и как контекст, формирующий поведение, и как саму составляющую этого поведения. Человек, организация или сообщество безопасности, лишившиеся культуры, по определению выводятся из процесса изучения опыта своего прошлого и как бы выпадают из последнего. Философский вектор теоретического спора между двумя выдающимися учеными и теоретиками вполне определенно указывает на спонтанное стремление к реконцептуализации стратегической культуры с учетом «грамшианской перспективы». В наши дни, благодаря многогранной, продолжавшейся многие десятилетия работе, связанной с экзегетикой текстов Антонио Грамши, а также интерпретацией и реинтерпретацией его политико-философского наследия, большинство ученых начинают постепенно разделять позицию, согласно которой в трудах и политической практике Грамши предтюремного периода идея культурных институтов занимала особое «стратегическое место» (Р. Уильямс, П. Мерли). В начале 1980-х гг. А. Коэн в работе «Политика культуры элит» использовал сходные в типологическом плане аналитические принципы с целью исследования драматического процесса, лежащего в основе «развития мистицизма в артикуляции элитарной организации». Совокупность символических верований и задействованных в этом драматургических практик формирует нормативную культуру, которая посредством различных процессов мистификации разрешает главное противоречие в формировании и функционировании элитной группы. Одна из непосредственных целей аналитики Коэна заключалась в том, чтобы обосновать в конечном итоге стратегически акцентуированное определение элит. На рубеже 1980–1990-х гг. широкое применение методов дискурс-анализа в политических науках во многом способствовало возникновению новых тенденций «спецификации» элит. Типичным примером в этом плане является обоснование Т. ван Дейком правомерности выделения категории «символические элиты» для лучшего понимания особенностей современного публичного дискурса. Однако в плане дискурсивной вариативности еще бóльшую роль в области анализа элит сыграло возникновение в начале XXI в. нового научного направления, получившего название «дискурсивный институционализм», который является зонтичной концепцией для широкого спектра работ в области политической науки, учитывающих основное содержание идей и интерактивные процессы, посредством которых идеи передаются и обмениваются через дискурс (В.А. Шмидт). В рамках нового направления возник широкий спектр дефиниций, отражающих стремление специалистов выявить новые аспекты активного воздействия идей на институциональные процессы и проекты. Идеи рассматриваются как переключатели интересов, дорожные карты, как стратегические конструкции или стратегическое оружие в борьбе за контроль, как нарративы, формирующие понимание событий, или как «референтные рамки», разновидности коллективной памяти или национальных традиций. Методологические установки и «программные убеждения» сторонников нового направления действительно способствовали в конечном итоге «переключению внимания» политологов в направлении реинтерпретации стратегической культуры. Они стремятся концептуализировать стратегическую культуру как состоящую из субкультур, каждая из которых обладает своей собственной индивидуальностью и базируется на мировоззрении элитной группы, социальный статус которой обеспечивает им легитимность, необходимую для вмешательства в публичную сферу. Отнюдь не «побочным эффектом» обозначенного выше «поворота к идеям» в форме дискурсивного институционализма может считаться разработка Дж. Уэдел концепции «элит влияния» (influence elites), тесно взаимосвязанной с ее многочисленными работами, посвященными проблемам коррупции, источником которых она считает современные «властные элиты» и «теневые элиты».